Пятница, 2017-04-28, 5:31 AM
Елена Фролова                                  
Начало Каталог статейРегистрацияВход
 
Меню сайта
Категории каталога
Биография [3]
Истоки: поэты и поэзия [54]
Истоки: люди и встречи [15]
Истоки: пространства [10]
Истоки: народное творчество [0]
Крона: песни [0]
Крона: рисунки [1]
Форма входа
Поиск по каталогу
Друзья сайта
Статистика
Каталог статей


Губанов Леонид, ч.1

Леонид Губанов

Биография
Леонид Губанов родился 20 июля 1946 года в Москве в семье инженера Георгия Георгиевича Губанова и Анастасии Андреевны Перминовой, сотрудницы ОВИРа. Несмотря на служебное положение родителей, ребёнок был крещён в церкви Святой Троицы на Воробьёвых горах.   
  Писать стихи начал с детства. В 1962 поступил в литературную студию при районной библиотеке. Несколько его стихотворений были опубликованы в газете «Пионерская правда».
Тогда же увлёкся футуризмом и создал неофутуристический самиздатовский журнал «Бом», вместе с друзьями провел несколько поэтических выступлений в московских школах. Затем поступил в литературную
 студию Московского дворца пионеров. На него обратили внимание известные поэты. В 1964 Евгений Евтушенко помог напечатать отрывок из поэмы Леонида Губанова в журнале «Юность». Эта публикация стала последней публикацией Леонида Губанова в советской прессе.
     В начале 1965 года вместе с Владимиром Алейниковым, Владимиром Батшевым, Юрием Кублановским и другими участвовал в создании независимого литературно-художественного объединения СМОГ («Смелость, Мысль, Образ, Глубина»), стал одним из авторов его программы, устроил на своей квартире «штаб» СМОГа. Первый поэтический вечер объединения состоялся 19 февраля 1965 в одной из московских районных библиотек.
Весной 1965 стихи Леонида Губанова были опубликованы в трёх самиздатских поэтических альманахах: «Авангард», «Чу!» и «Сфинксы».
  По его предложению СМОГ 14 апреля 1965 провёл демонстрацию в защиту «левого искусства», а 5 декабря 1965 принял участие в «митинге гласности» на Пушкинской площади.
Через некотьрое время госпитализирован в психиатрическую больницу, где у него потребовали показаний против Александр Гинзбурга, который в июне 1966 передал Леониду Губанову вырезки из зарубежных газет о СМОГе.
   Родителей Леонида Губанова вызвали в горком партии, где предупредили, что их сын будет арестован, если не прекратит выступать со стихами.
   СМОГ в конце 1966 прекратил существование. В дальнейшем Леонид Губанов не принимал участия в официальной литературной жизни. На жизнь зарабатывал неквалифицированным трудом (был рабочим археологической экспедиции, фотолаборантом, пожарным, художником-оформителем, дворником, грузчиком…).
   Шумный успех 60-х к концу 70-х сменяется почти полным забвением.
   Умер 8 сентября 1983 года в возрасте тридцати семи лет, похоронен в Москве на Хованском кладбище.
  В 1994 в издательстве «ИМА-ПРЕСС» вышел первый сборник Леонида Губанова «Ангел в снегу».   2003 г. — «Я сослан к Музе на галеры…» Сост. И. С. Губанова. М.: Время, (Поэтическая библиотека),  2006 г. — Серый конь Золотая серия поэзии[1, 2].
 
Ссылки:
5. Рисунки Леонида Губанова
 

Статьи о Леониде Губанове
                                    Олег Дарк
                                   "Леонид Губанов: Двадцатого века порог обиваю"
О Леониде Губанове трудно писать; возможно, в этом причина того, что статьи о нем —редкость, хотя тьма упоминаний, воспоминаний, заметок и отзывов. И можно сказать, что всем им присуще особое раздражение чувств, как дружеских, так и враждебных. Есть поэты, личность которых затмевает, закрывает их творчество; бурная, неустроенная, беспокойная жизнь Губанова, его эскапады, переменчивость настроений и крайности взглядов, отвлекают от его необыкновенно серьезной, продуманной, хладнокровной литературной работы (однажды он себя назвал «холодным мальчиком неба»), от его огромной культуры стиха, гармоничного (или дисгармоничного) сочетания традиционности и новаторства.
Он будто нарочно, на смех (такое ощущение, почти навязчивое, возникает) опровергает любое однозначное суждение о себе. Только объявишь его «новым Рембо» (а было и такое определение; основание — раннее развитие дарования; в 17, 18 лет уже писал гениальные стихи), как умоляет: «помяните меня Верлена» (традиционная — и для Губанова — антитеза Рембо). Он поклонялся Пушкину и тут же «хоронил» «чудное мгновенье» («готовлю к погребенью / я чудное мгновенье»). Тонко и остро чувствовал Лермонтова (как своего современника, друга, собрата, единомышленника) и почти пародировал: «с печалью я гляжу на чьи-то там колени». Точно существовало два Губанова (или два голоса в нем одном): рядом с серьезным и плачущим — смеющийся и ерничающий, рядом со светлым — темный; один — любящий, другой — глумящийся.
А уж глумиться умел как никто другой. И вот что замечательно, эта ирония, этот глум (так глумятся юродивые над святынями; Губанова можно назвать «юродивым стиха») обнаруживал еще большую серьезность, драматичность чувства, драму чувства:
Но, понемножку успокоясь,
Я попрошу своих шутих,
Чтоб бросили тебя под поезд —
Железный все-таки «жених».
И черных слез не выдавая,
На тот откос приеду сам —
Лежишь и смотришь, как живая,
 Упрек бросая небесам… —
неожиданнейший, заставляющий вздрогнуть поворот в сюжете стихотворения о непрошедшей, «единственной», истинной любви, и с этим закавыченным «жених» (а мы знаем, кого так называют в монашеской традиции), и с диссонирующей цитатой из трагического и очень серьезного стихотворения Блока «На железной дороге» — ирония меняет адресат, пересаживаясь на другой поезд, точнее, поезда, идущие по всем направлениям. Ирония множится и расходится веером. И кто эти «шутихи»? поклонницы или бесовки, сопровождающие поэта?
Бунтарь? К нему можно применить известный лозунг Егора Летова: «Я всегда буду против». Но бунт Губанова принимал форму то ли бегства, то ли возвращения (и того, и другого) на «истинную родину»; очень странная это тема: «духовная репатриации» Губанова. Или певец России? Его называли «новым Есениным» (как, впрочем, и «новым Маяковским»; в обоих случаях это значит выдернуть и слушать одну струну Губанова, делая вид, что других не существует). Но искалеченная, израненная, больная Россия, «забинтованная жена» (бинт и вариации на его тему: забинтован, перебинтовать — повторяющиеся губановские образы; он был почти одержим образом бинта, как знаком болезни) вызывала сострадание и нежность, но и отталкивание:
Пусть уничтожится в бинтах,
я плачу, я не улыбаюсь.
(Он сам прекрасно понимал вечную антитезу своих стихов: плакать и улыбаться.) Губанов — мистик? Вот еще прочтение (и то, и другое, и третье), причем серьезный — насколько серьезным мистиком может быть настоящий поэт, для которого стихи все-таки — главное; со своей мистической дуалистической концепцией, примененной к самому себе, кожей прочувствованной и выстраданной. И о нем можно говорить как о христианском (и, конечно, православном) поэте. Это будет справедливо, потому что в его стихах могло звучать и смирение, вроде того, что
и не нужен мне твой мрамор
и не нужен твой чугун,
а нужны ступени храма,
где цитируют Луку —
вот такая отповедь Пушкину в «разговоре» с ним. И почти в то же время принимает позу слуги Сатаны или провозвестника и глашатая прихода Антихриста, которому служит (в церковном смысле) с той же истовостью (и столь же прекрасными стихами), а то и сам себя представляет в роли этого Анти-Христа. Вы, Губанов, — сатанист? — «Меня будут называть антихристом в апреле».
С опустошенною улыбкой
Смотрю на покоренный мир…
И месяц желтою лошадкой
Спешит к Антихристу на бал…
И мне поклонятся холопы,
Царей ударит холодком… —
апофеоз гордыни. Темное обращается светлым. Два Губанова. Вот они соединяются и кружатся, заглядываясь друг на друга: «… а я живу лампадою. / Лампадой под иконою, / и на иконе — Боженька, / я с высотою горною, / и мне не надо большего. / И мне не надо лишнего…» Вера, кажется, почти народная, простодушная, немного детская. Переворот происходит в следующей строфе: «я — Пятое Евангелие, / а вы меня не поняли… а вы мои животные…» и т.д. Мастер, или, как он говорил на своем странном языке, «чернослив», переворота
            
***
Можно выделить три эмиграции, или «возвращения», Губанова. (Среди многих его других уходов: в книгу, в любовь, в прогулку или даже «в ногти»: «я ушел в неслыханно длинные ногти»).
Первая — во времени, историческая. Если бы какой-нибудь гость из будущего попытался по стихам Губанова восстановить Москву 60-70-х, картина бы вышла фантастическая. По улицам ездят кареты, князья стреляются на дуэли («и не стреляться им нельзя»), старые, конечно — просторные, московские квартиры преображаются в особняки со статуями и летними садами, рекой льется клико и шампанское (вместо водки), офицеры —  уланы, гусары — курят длинные трубки и играют в карты и бильярд, кредиторы донимают должников; дамы в кружевах, кринолинах и ожерельях принимают гостей и объяснения в любви, а им в альбомы пишутся мадригалы и стансы; цыгане поют, поездки в поместья, прогулки верхом, колокола звонят к обедне и полосатые верстовые столбы вдоль дороги:
Гони лошадей, я молю за заставой
составить письмо молодой тишине,
чтоб дома была, чтоб веселой застал ее,
писал он так, как будто и впрямь под окном запрягают тройку. Жизнь московского дворянства, и как будто не было ни революции, ни течения времени. «Остров Москва». Пространство почти утопическое. Или анахроническое.
Почти музейное пространство, иначе, в реальности, не достижимое. Его стихи и впрямь порой напоминали музей быта и нравов 19 века, которое он заполнял: развешивал картины, раскладывал кольца, развешивал и расставлял несуществующие предметы: фрак, жилет под фрак (вспомним «Онегина»), кринолин, карета…
Названия губановских стихов: «Фатальная акварель», «Неожиданная акварель Борисову-Мусатову», «Осень. Масло», «Осень. Акварель», «Натюрморт настроения», «Пастель Наталье Ильиной», «Пастель на подоконнике», «Акварель в подметках», «Офорт в грусти»… Губанов очарован живописью. Обрушивает на читателя потоки цвета: синие поэты, фиолетовая грива писем, черноволосая мысль, фиалковые пророчества, желтеющие басни, сизые принцы, голубые губы клада или даже «оранжевый живот своей судьбы»…
Свой цвет имеет все: предметы, чувства, мысли, части тела, намерения, отношения людей, философские идеи… Любимые художники: Борисов-Мусатов, Поленов, Верещагин, Саврасов, Крамской, Суриков… (Какой странный набор для сюрреалиста, как его иногда называют.) Но особенно Суриков, а из Сурикова — две картины: «Утро стрелецкой казни» (по мотивам которой составляются его образы: «На боярские перстни вышел как на крыльцо…», «Ты наденешь платье темное, как стрелецкие казни») и «Боярыня Морозова», из которой (вот еще губановский парадокс) возникло его варьирующееся определение поэзии:  «Поэзия — всегда Морозова / До плахи и монастыря» и, в другом стихотворении, у Музы «взгляд — Морозова в санях»… Заметим: не «взгляд Морозовой», а сам взгляд характеризуется вот этим впечатлением: от картины, от исторического эпизода — производит его.
Откуда в сыне чиновницы и советского инженера такая страсть к кольцам, перстням, ожерелиям и камням?
На безымянный палец — рыбка,
И на мизинец — злой сапфир.
из стихотворения с вызывающим названием «Ювелирно-пророческое» и где собственные стихи называются «жемчужными». И Иван Грозный «смотрел рубином», и Жанне д’Арк к лицу «рубин костра», и сердца — «заколдованный рубин», и у ног «погаснут вещие рубины» (луж, вероятно; пейзаж во время дождя), и «ониксом с серебром пряди твои послушные», и «алмазы, яхонты и горьки все изумруды твоих глаз»; и гром — «драгоценный камень», и Россия «алмаз или агат», и опять то ли о женщине, то ли о музе: «На руках твоих два агата», и «дай мне черный взгляд горбатых / с изумрудом на губах», и опять о стихах: «я примеряю рифмы, словно кольца…», «стихи мои повенчаны, на пальцах черви кольчатые» и т.д.
Рубин, вероятно, был чем-то вроде оберега: камень июля, а Губанов родился 20 июля 1946 г.; символизирует долголетие, пылкую и страстную любовь; с долголетием камень не помог, Губанов погиб в 37 — роковой и традиционный возраст смерти поэта. Но и другие камни, а также перстни (кольца) становятся основой его образности: «И на руки белые // сядут кольца красные…» (надо думать, тоже с рубинами). Кажется, в его стихах не появлялось имени Уайльда; но оно было бы здесь уместно: вспоминается уайльдовский пафос коллекционерства, входящий в его программу эстетического миростроительства, и «голубой фарфор», который он собирал.
Леонид Губанов — коллекционер (ювелир), эстет, денди. Его длинные ногти, которыми он был почти одержим, в жизни совсем не такие «неслыханные», как в стихах, — знак посвященности («но умер я, как тайный посвященный…»). Длинные, отполированные ногти денди (стиль жизни, возникший в первой четверти 19 века, но переживший и следующий), — манифестация свободы от насущных забот толпы: с длинными ногтями трудно что-то делать и заставляют предполагать, сколько сил на них потрачено. (Есть такая байка о Мишеле Фуко, французском философе, который отращивал длиннющие ногти, объясняя тем, что его пальцы слишком чувствительные, чтобы касаться предметов.)
Но «длинные ногти» — это и длинный ноготь масона. Мистицизм и аристократизм связаны для Губанова; аристократ (а денди — вариант аристократизма) просто обязан быть членом тайного общества (еще одна примета избранничества). Длинные ногти — это и ногти покойника (губановский макабр), растущие и после смерти («Я уже хожу по тому свету»; он часто разыгрывал, как пьесу, свою смерть и погребение). А еще это длинные ногти (когти) Того, Кого лучше не называть. Слоистый, как всегда, и множественный образ у Губанова.
Его присутствие в 19 веке можно почти локализовать. Это не пушкинское время или декабристов, которое он так любил. Это те же 60-70-е, но только на сто лет прежде. Время тоже довольно пьяное, полное разочарований и отчаяния, крушений, самоубийств и безвременных смертей, когда героическое начало века вызывает ностальгию и тоску, дуэль кажется немного пародией, терроризм и мистицизм мешаются и взаимопроникают (топор и колокол — почти герценовские повторяющиеся образы у Губанова), кринолин только что вышел из моды, а Поленову, Сурикову, Верещагину — приблизительно столько, сколько «сегодняшним» Губанову и его друзьям.
«Двадцатого века порог обиваю» — так он формулировал свое пришельчество (или иначе: «я — приезжий»). И заклинал:
В другом бы веке не простил,
в другом бы веке загордился,
в другом бы веке в масть костил
и в угли головой стелился…
В другой бы век спешил вздохнуть,
а в этот и зрачком не двину…
В другой бы век и смерть — пустяк,
а в этот пусть луна не светит.
                 ***
                                    Продолжение статьи >>>
                    
                                                                                                                              

 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

    

Категория: Истоки: поэты и поэзия | (2009-03-01)
Просмотров: 5254

Сделать бесплатный сайт с uCoz